Литературная карта
М. М. Горький
Смотри
Чествование М. Горького в издательстве «Всемирная литература». 1919
Отпечаток с негатива. 1968
Фотобумага, фотопечать
© Государственный литературный музей «XX век»
В. В. Козлов (1887 – 1940)
Барельеф. Портрет М. Горького.
1920-1930-е
Металл, гипс, формовая отливка

© Государственный литературный музей «XX век»
Слушай
По тексту издания сборника статей М. Горького «О литературе» (фрагмент):
РЕЧЬ НА ПЕРВОМ ВСЕСОЮЗНОМ СЪЕЗДЕ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ. 22 АВГУСТА 1934 ГОДА
Первый съезд писателей. Запись из зала. Фрагмент выступления М. Горького на съезде писателей. 1934
«Уважаемые товарищи, мне кажется, что здесь чрезмерно часто произносится имя Горького с добавлением измерительных эпитетов: великий, высокий, длинный и т.д. (Смех.)

Не думаете ли вы, что, слишком подчёркивая и возвышая одну и ту же фигуру, мы тем самым затемняем рост и значение других? Поверьте мне: я не кокетничаю, не рисуюсь. Меня заставляют говорить на эту тему причины серьёзные. Говоря фигурально, все мы здесь, невзирая на резкие различия возрастов, — дети одной и той же очень молодой матери — всесоюзной советской литературы.

Измерение роста писателей — дело читателей. Объяснение социального значения произведения литературы — дело критики.


Мы видим, что наши читатели всё более часто и верно оценивают рост писателя даже раньше, чем успевает сделать это критика. Примеры: "Пётр I" — Алексея Толстого, "Капитальный ремонт" — Соболева, "Я люблю" — Авдеенко
и десяток других книг, написанных за последние три-четыре года.

Разумеется, я не склонен проповедовать "уравниловку"
в стране, которая дала и даёт тысячи героев, но требует сотен тысяч их. Но я опасаюсь, что чрезмерное расхваливание одних способно вызвать у других чувства и настроения, вредные
для нашего общего дела, для нормального роста нашей литературы».
Интерпретируй
Фрагмент из книги Юрия Павловича Анненкова «Дневник моих встреч. Цикл трагедий»
«…Я встретился с Горьким уже в предреволюционные месяцы. Он был в Петербурге, переименованном в Петроград.

Внешне Горький сильно изменился. Он не носил теперь ни черной косоворотки, ни смазных сапог, одевался в пиджачный костюм. Длинные, спадавшие на лоб и уши волосы были коротко подстрижены ежиком. Сходство Горького с русским мастеровым стало теперь разительным, если бы не его глаза, слишком проницательные и в то же время смотрящие вглубь самого себя. На заводах и на фабриках, среди почтальонов и трамвайных кондукторов — скуластые, широконосые, с нависшими ржавыми усами и прической ежом — двойники Горького встречались повсюду.

Октябрьская революция. Обширная квартира Горького на Кронверкском проспекте полна народу. Горький, как всегда, сохраняет внешне спокойный вид, но за улыбками и остротами проскальзывает возбуждение. Люди вокруг него — самых разнообразных категорий: большевистские вожди, рабочие, товарищи по искусству, сомневающиеся интеллигенты, запуганные и гонимые аристократы… Горький слушает, ободряет, спорит… переходит от заседания к заседанию, ездит в Смольный.

В эту эпоху Горький сам был полон сомнений. Жестокость, сопровождавшая «бескровный» переворот, глубоко его потрясла. Бомбардировка Кремля подняла в Горьком бурю противоречивых чувств. Пробоину в куполе собора Василия Блаженного он ощутил как рану в собственном теле. В эти трагические дни он был далеко не один в таком состоянии — среди большевиков и их спутников. Я видел Анатолия Луначарского, только что назначенного народным комиссаром просвещения, дошедшим до истерики и пославшим в партию отказ от какой-либо политической деятельности. Ленин с трудом отговорил его от этого решения…

Комитет Союза деятелей искусств, основанного еще при Временном правительстве и возглавлявшегося Горьким, назначил в его квартире встречу с представителями новой власти. Но утром этого дня Горький заболел, и его температура поднялась до 39°. Забежав к нему в полдень, я предложил отсрочить заседание. Горький не согласился:

— Веселее будет лежать!

Горького лихорадило, лицо его потемнело. Он кашлял, сводя брови и закрывая глаза. Ему нужен был отдых, никакого «веселья» он, конечно, не предвидел. Но его личные потребности тотчас отступали на последний план, когда дело касалось искусства, науки, книги: культуру Горький любил до самозабвения. Когда по окончании заседания «власти» уехали, Горький сказал, протягивая в пространство сухую, гипсово-белую руку:

— Начинается грандиозный опыт. Одному черту известно, во что это выльется. Будем посмотреть. Во всяком случае, будущее всегда интереснее пройденного. Только вот что: прошлое необходимо охранять как величайшую драгоценность, так как в природе ничто не повторяется и никакая реконструкция, никакая копия не могут заменить оригинал. Да…

А теперь мне надо глотать микстуру, иначе доктор нарвет мне уши…»


Наум Синдаловский
КАРЛ МАРКС И ЭЛЛИНСКИЙ САТИР
Октябрьская революция в зеркале петербургского городского фольклора
(«Нева», 1997, №11)
«Надвигался красный террор. Из Петрограда уезжали те, кто это понимал и мог уехать. В первую очередь город покидали иностранцы. Есть легенда о некоем "знатном американце", случайно оказавшемся в Петрограде в эти трагические "окаянные дни". Перед тем как отбыть, он запальчиво обратился к провожавшим: "Зачем вам, большевикам, такой прекрасный город, что вы с ним будете делать?"

<…> По воспоминаниям современников, очень многим в те тяжкие дни помогал А. М. Горький. Кое-кого будто бы даже спас от голодной смерти. Рассказывают, что в умирающем Петрограде он выдавал справки "самым разным дамам - знакомым и незнакомым". По преданию, справки были приблизительного такого содержания: "Сим удостоверяю, что предъявительница сего нуждается в продовольственном пайке, особливо же в молочном питании, поскольку беременна лично от меня, буревестника революции". Срабатывало будто бы безотказно. Во всяком случае, в выдаче пайков власти не отказывали.


При поддержке Горького в конце 1919 года в Петрограде организуется знаменитый Дом искусств, вошедший в литературную историю под аббревиатурой "Диск". Дом искусств разместился в здании, построенном в свое время для оберполицмейстера Петербурга Н. И. Чичерина. В середине ХIХ века здание переходит в собственность купцов Елисеевых, которые, по расхожей легенде, сразу после большевистского переворота замуровали в стены пресловутое елисеевское серебро. По воспоминаниям очевидцев, обитатели Дома искусств - писатели и художники, сценаристы и режиссеры - после получения очередного "особо экзотического пайка", состоявшего из лаврового листа и душистого перца, с голодным блеском в глазах бросались выстукивать коридоры».