Литературная карта
С. А. Есенин
Смотри
Памяти Есенина: сборник. Москва. 1926
Бумага, типографская печать

© Государственный литературный музей «XX век»
Слушай
С. Есенин. Монолог Хлопуши из драматической поэмы «Пугачев».
Фонозапись чтения автора. 1922
Запись воссоздана в 1940 году инженерами фабрики звукозаписи Радиокомитета, позже была «скорректирована» в 1960-е и включена в сборник фонографических и граммофонных записей 1908-1950 гг. «Голоса, зазвучавшие вновь».
С. Есенин. Стихотворение «Разбуди меня завтра рано».
Фонозапись чтения автора. 1922
Воссоздана звукоархивистом и реставратором Л. А.Шиловым. 1965
Отрывок из книги Л.А.Шилова «Я слышал по радио голос Толстого...»:
очерки звучащей литературы:
«...Авторское чтение Есенина было записано И. С. Бернштейном 11 января 1922 года в Москве. Запись происходила в коммунальной квартире, на третьем этаже дома номер три по Богословскому переулку, где жил тогда Есенин вместе с Анатолием Мариенгофом (теперь это улица Москвина; дом значится под номером пять и украшен мемориальной доской с барельефным изображением поэта). На четырех восковых валиках фонографа системы Эдисона образца 1898 года было зафиксировано чтение монолога Хлопуши из драматической поэмы «Пугачев», стихотворений «Сорокоуст», «Исповедь хулигана», «Волчья гибель» («Мир таинственный, мир мой древний...»), «Я покинул родимый дом...», «Разбуди меня завтра рано.

<…>Чтение Есениным монолога Хлопуши восторженно оценивалось многими. Когда я попросил Виктора Борисовича Шкловского охарактеризовать
это чтение, он написал на конверте пластинки, которую только что прослушал: «О Хлопуше он читал, как гений!» Максим Горький вспоминал об этом же монологе в исполнении автора: «...Есенин читает потрясающе, и слушать его... тяжело до слез».


ЗВУЧАЩАЯ ЛИТЕРАТУРА. CD-ОБОЗРЕНИЕ ПАВЛА КРЮЧКОВА
«Новый мир», №6. 2005
«Голоса Шилова» (отрывок):

«В есенинском чтении самое главное — это развенчание мифа: никакой напевности, только сжатая энергия и ярость. И так — во всех четырех треках.

Мало кто знает, что переписанный в 1940 году с бернштейновских валиков монолог Хлопуши (переписали "благодаря" Маяковскому и комиссии
по его наследию), при довольно высоком качестве записи, оказался не совсем точен. Скорость звучания, оказывается, была уменьшенной,
и соответственно изменился тембр. Надо было делать новую перезапись.

Но к 60-м годам валики уже совершенно износились, пошли трещинами, и новая перезапись с фонографа — будучи более точной — по качеству отличалась бы в разы от пленки 1940 года. Перезапись все же осуществили и именно по ней скорректировали ту предвоенную работу.

Результат Лев Шилов давал слушать современникам поэта, в том числе Августе Леонидовне Миклашевской. Все было сделано, кажется, верно.

В свое время Лев Алексеевич давал слушать эту запись — но уже с другими целями — артисту Театра на Таганке Владимиру Высоцкому.
Теперь, когда слушаешь монолог Хлопуши в исполнении В. В., многое встает на свои места».

Интерпретируй
Фрагмент из книги Ю. Анненкова «Дневник моих встреч»
«Моя первая встреча с Есениным, Сергеем Есениным, Сережей, Серегой, Сергуней, восходит к тому году и даже к тем дням, когда он впервые появился
в Петербурге. Было это, кажется, в 14-м или 15-м году, точную дату я запамятовал. Состоялась эта встреча у Ильи Репина, в его имении Пенаты, в Куоккале,
в одну из многолюдных репинских сред. В изданном Институтом истории искусств (М., 1949) двухтомной биографии Репина его ученик Антон Комашка, творчество которого мне незнакомо, так описывает этот вечер:

«Однажды, в среду, писатель Иероним Ясинский приехал в Пенаты с одним юношей. Нельзя было не обратить внимания на его внешность. Свежее лицо, прямо девической красы, с светлыми глазами, вьющимися кудрями цвета золотого льна, элегантно одетый в серый костюм. За круглым столом, при свете лампы, проходил обед. Потом обратились к пище духовной. Вот тут-то Ясинский представил всем молодого русского поэта — Сергея Есенина. Есенин поднялся и, устремив светлый взор вдаль, начал декламировать. Голос его был чистый, мягкий и легкий тенор. В стихах была тихая грусть и ласка к далеким деревенским полям с синевой лесов, с белизной нежных березок, бревенчатых изб… Так живо возникали лирические образы у нас, слушавших чтение. Репин аплодировал, благодарил поэта. Все присутствовавшие выражали свое восхищение».

Это описание не соответствует действительности. Есенина привез к Репину не Ясинский, а Корней Чуковский. Появление Есенина не было неожиданностью, так как Чуковский предупредил Репина заранее. И не только Репина: я пришел в ту среду в Пенаты, потому что Чуковский, с которым
мы встречались в Куоккале почти ежедневно, предупредил и меня. Лицо Есенина (ему было тогда едва ли двадцать лет) действительно удивляло «девической красотой», но волосы не были ни цвета «золотистого льна», ни цвета «спелой ржи», как любят выражаться другие: они были русые,
это приближается к пригашенной бесцветности березовой стружки. Прожив более сорока лет за границей, мы начинаем ценить богатство и точность русских определений. Вместо элегантного серого костюма на Есенине была несколько театральная, балетная крестьянская косоворотка, с частым пастушьим гребнем на кушаке, бархатные шаровары при тонких шевровых сапожках. Сходство Есенина с кустарной игрушкой произвело
на присутствующих неуместно-маскарадное впечатление, и после чтения стихов аплодисментов не последовало.

Напрасно Чуковский пытался растолковать формальные достоинства есенинской поэзии, напрасно указывал на далекую связь с Кольцовым, на свежесть образов — гости Репина в большинстве остались холодны, и сам хозяин дома не выразил большого удовольствия.

— Бог его знает, — сказал Репин суховато, — может быть, и хорошо, но я чего-то не усвоил: сложно, молодой человек!


***

Поздно вечером, по дороге к вокзалу, мы — Есенин и я — оказались пешими попутчиками. Наш разговор не касался ни поэзии, ни деревни. Болтали
о всякой всячине, о травяной кухне Репина. Пройдя версты две, Есенин неожиданно остановился и, махнув рукой в сторону Пенатов, сказал не то — утвердительно, не то — с опаской:

— А, пожалуй, обойдусь и без них!

И, пройдя еще с полверсты:

— Черт с ним, с поездом: трепня! Заночую у вас, а?

Так мы познакомились, за эту ночь я прослушал столько стихов, сколько мне не удалось услышать ни на одном литературном вечере. С той же ночи наше знакомство постепенно перешло в близость и потом в забулдыжное месиво дружбы.

В моем «родовом» куоккальском доме, прозванном там «литературной дачей» и отделенном узкой дорогой от знаменитой мызы Лентулы, где много лет провел Горький, живали подолгу друзья моего отца: освобожденная из Шлиссельбурга Вера Фигнер, Владимир Галактионович Короленко, Николай Федорович Анненский, редактор «Русского богатства», и его старушка жена, Александра Никитична, переведшая для нас, для русских, «Принца и нищего» Марка Твена; известный в период первой революции (1905) издатель подпольной литературы Львович, Евгений Чириков, Скиталец…

Гостил у моего отца и его знаменитый земляк, олонецкий мужик, былинный «сказитель» Рябинин. Пил много чаю, копал с отцом грядки в огороде
и обильно «сказывал». Слушать его я мог без конца, как добрый церковный хор.

Позже — Корней Чуковский, Сергеев-Ценский, Сергей Городецкий. Николаша Евреинов, проживавший в моем доме целую зиму, развел во втором этаже курятник, так что там пришлось произвести капитальный ремонт. В качестве гостей на литературной даче засиживались Горький, Андреев, Куприн, Репин, Шаляпин, поддевочный Стасов, Мейерхольд, всех не упомню…

Есенин провел ночь в комнате для друзей, на кровати, на которой в разное время ночевали у меня Владимир Маяковский, Михаил Кузмин, Василий Каменский, Осип Мандельштам, Виктор Шкловский, Лев Никулин, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Александр Беленсон, Велимир Хлебников, всех
не упомню…

На следующий день, за утренним чаем, Есенину приглянулась моя молоденькая горничая Настя. Он заговорил с ней такой изощренной фольклорной рязанской (а может быть, и вовсе не рязанской, а ремизовской) речью, что, ничего не поняв, Настя, называвшая его, несмотря на косоворотку, «барином», хихикнув, убежала в кухню. Но после отъезда Есенина она призналась мне, что «молодой барин» был «красавчиком». Фальшивая косоворотка и бархатные шаровары тем не менее не понравились ей. Они, впрочем, предназначались для другой аудитории».