Литературная карта
А. А. Ахматова
Смотри
А. Ахматова. 1920
Фотобумага, ч\б фотопечать

© Государственный литературный музей «XX век»
Давыдов А.З.
Эстамп «Портрет А. Ахматовой». 1989
Бумага, автолитография

© Государственный литературный музей «XX век»
Эстамп «Дача А.Ахматовой
в Комарово». 1964
Бумага, автолитография

© Государственный литературный музей «XX век»
А. Ахматова, Сборник «Четки». Издательство «Алконост»,
8-е. – Петербург. 1922

© Государственный литературный музей «XX век»
А. Ахматова и О. Берггольц. 1950-е
Фотобумага, ч\б фотопечать

© Государственный литературный музей «XX век»
Слушай
А. Ахматова. «Мне голос был»
Фонозапись чтения автора. 1920
Запись сделана профессором С. И. Бернштейном
А. Ахматова. «Реквием». Стихи 1935-1940-х гг.
Читает автор. Записи 1963 — 1965 гг.
Составитель Л. Шилов
Реставратор Т. Бадеян


Отрывок из книги Л. Шилова «Я слышал по радио голос Толстого...»
«Осип Мандельштам писал, что стихи Ахматовой "сделаны из голоса, составляют с ним одно целое". В своем знаменитом стихотворном портрете Ахматовой ("Вполоборота, о печаль...") он говорит, что этот голос "души расковывает недра". Мандельштам справедливо утверждал, что те счастливцы, которые слышали ахматовское чтение, "богаче будущих поколений, которые его не услышат". Однако звукозапись внесла в это утверждение существенную поправку. Первый раз авторское чтение Анны Ахматовой было записано С. И. Бернштейном в Институте живого слова в Петрограде ранней весной
1920 года. Ахматова прочитала тогда небольшую, строго продуманную подборку своих произведений, среди которых были и стихи из чрезвычайно популярного в те годы сборника "Четки" (в частности, "Перо задело о верх экипажа... "), и отрывки из ранней поэмы "У самого моря", и звучные, величественные строки стихотворения, получившего в те годы большой общественный резонанс.

<…>Ахматовскую манеру чтения профессор Бернштейн, воспользовавшись удачной формулой Георгия Чулкова, определил, как "стиль скорбного воспоминания". При этом он отмечал, что такой стиль, также, как и «насыщенный ораторский пафос Есенина, театрально-трагический пафос Мандельштама... надо при знать особенностями декламации этих поэтов в гораздо большей степени, чем свойствами их поэзии». Позже, когда я занялся под руководством С. И. Бернштейна переписью фоноваликов из его коллекции, он обратил мое внимание на такую особенность чтения Ахматовой,
как интонационная завершенность произнесения каждого слова или словосочетания в стихотворной строке. В этом отношении (и только в этом)
ее декламация может быть сопоставлена с чтецкой манерой Маяковского. Профессор Бернштейн предположил также, что, судя по типу декламации Ахматовой, время звучания читаемых ею стихотворений должно оставаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения. Эта догадка полностью подтвердилась, когда мы сравнили звукозаписи одного и того же стихотворения, отделенные друг от друга сорока двумя годами. Время
их звучания совпало до секунды! Ахматовские записи, сделанные С. И. Бернштейном на восковых валиках парлографа (разновидность фонографа), дошли до наших дней в плохом состоянии. Их перепись, произведенная в начале 1965 года в фонотеке Союза писателей СССР, где я тогда работал, технически получилась не совсем хороша. Особой надобности в демонстрации Ахматовой этих фонограмм не было, но зато у меня появился не столько повод, сколько предлог для поездки к ней в Комарово, где недалеко от Ленинграда находился (да и сейчас находится) небольшой поселок Литературного фонда и где она тогда жила. Мне не раз рассказывали, как нужно идти от станции направо по диагонали до сельмага, потом по сосновой просеке налево и там,
где кончаются большие дачи, будет несколько "финских домиков", а на самом, пожалуй, неухоженном участке стоит "Будка", как это строение называла сама Ахматова. Так все и оказалось. Никогда я не видел человека одновременно столь величественного и столь простого. Привезенная мною старая фонограмма, казалось, мало заинтересовала Анну Андреевну. Во всяком случае, я не заметил у нее того интереса, с каким обычно человек слушает запись своего голоса, свою "голосовую фотографию", да еще сделанную так давно. Думая, что эта незаинтересованность происходит от того, что запись столь несовершенна, я напомнил, что сделана она была на очень примитивном аппарате и много лет назад.

— Нет, мне всегда не везло с записями, — сказала Ахматова. — Всегда что-то случалось. Один раз — даже бомбежка.

Во время войны радиокомитет делал эту запись в квартире Зощенко. (Я знал, что Зощенко в то время много работал для радио, но почему запись делалась именно в его квартире, спросить не решился.).

— И вдруг обстрел!

В этот момент я уже успел сообразить, что надо включить магнитофон, и дальнейший рассказ записал на пленку.

— Начался обстрел. Я так думаю: будет слышно или нет в этой?.. (Кивает на микрофон.) И вижу, что они мигают друг другу, чтобы мне не говорили... Обстрел! Так что я читала с обстрелом в виде фона.

Потом Ахматова спросила:

— Что же вам прочитать? Может быть, вы сами отберете? Анна Андреевна дает мне лежащую на столе между витыми свечами в старинных подсвечниках большую папку со стихами (позже я понял, что это был машинописный экземпляр "Бега времени" — книги, которая тогда готовилась к изданию), я листаю эту кипу и не знаю, на чем остановиться.

— Давайте запишем то, что вы хотите, — предлагаю я.

— Но, может быть, они вам не подходят? — произносит Ахматова. Это говорится спокойно и не то что покорно, но привычно к тому, что и как отбирали радиоредакторы для ее в то время еще редких передач. И вместе с тем с некоторым оттенком снисходительности. На мой протестующий возглас следует ее примиряюще-великодушная реплика (сохранившаяся на пленке):

— Что ж, бывает, бывает... Я выбираю стихотворений двадцать.

— Я не могу так много! — говорит Ахматова. Сегодня, вслушиваясь в ее жалобную, почти молящую интонацию, зафиксированную магнитофоном, я краснею за свою настойчивость, но и радуюсь тому, что записано было действительно много и, в конце концов, главным образом по выбору самой Ахматовой».


Отрывок из книги Л. А Шилова «Голоса, зазвучавшие вновь: Записки звукоархивиста» (1987)
…И все-таки узнают голос мой,
И все-таки ему опять поверят.

…Мне довелось записывать на пленку многих литераторов. Вот уже сорок лет, как это несколько странное занятие является моей основной профессией. Но кажется, что с того памятного дня, когда я приехал с магнитофоном к Анне Андреевне Ахматовой, мне уже никогда не приходилось иметь дело
с поэтом, который бы так ясно представлял себе, что читает стихи не только собеседнику, и не только тому, кто, допустим, через неделю-другую будет слушать эту запись по радио или через год-другой – с пластинки, но читает для многих и многих будущих поколений. Чувство будущих читателей, будущих слушателей было у Ахматовой очень сильно.

– …Что же вам прочитать? Может быть, вы сами отберете?

Анна Андреевна дает мне лежащую на столе между витыми свечами в старинных подсвечниках большую папку со стихами (позже я понял, что это был машинописный экземпляр "Бега времени" – книги, которая тогда готовилась к изданию), я листаю эту кипу и не знаю, на чем остановиться.

После некоторых колебаний (хотя я не раз повторил, что записываю не для радио, не для журнала, а "просто так, для истории") Ахматова, заметив, правда: "Я не уверена, что это можно", все же прочитала на мой магнитофон несколько фрагментов поэмы "Реквием". (Замечу, что называть "Реквием" поэмой
или циклом стихотворений, на мой взгляд, можно лишь условно, ибо подлинный жанр этого произведения с непреложной точностью обозначен самим названием).

Еще в тот день Ахматова прочитала в мой магнитофон входящие в "Реквием" стихотворения "Узнала я, как опадают лица…" и "Опять поминальный приблизился час…". Таким образом, сложилась определенная, относительно самостоятельная композиция, в которой прежде всего дан образ "невольных подруг" по тюремной очереди.


Павел Крючков. Звучащие собрания (Анна Ахматова)
«Новый мир», 2005, № 8.
А вот голосом Анны Ахматовой мы богаты. До десяти компакт-дисков с ее авторским чтением могло бы получиться, издай мы всё! В Государственном Литературном музее общий хронометраж ахматовского звукофонда приближается к восьми часам — если учитывать разные варианты чтения одних
и тех же произведений… Более полутора десятков человек составляют список тех, кто записывал Анну Ахматову в пятидесятые — шестидесятые годы
на магнитофон и сохранил записи.

Но, увы, судя по воспоминаниям ее собеседников, наше богатство — оставаясь богатством — неполно. Нет записей тридцатых и сороковых годов,
две же радиозаписи военного времени — тоже пропали.

И хотя еще профессор Сергей Бернштейн (который записывал Ахматову в петроградском Институте живого слова весной 1920 года) справедливо подметил, что тип ахматовской декламации должен оставаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения, — те, кто слышал голос Ахматовой до войны и после нее, свидетельствуют о нашей существенной потере.

В 1981 году поэт, переводчик и фотохудожник Лев Горнунг продиктовал свои воспоминания об Анне Ахматовой, выстроенные на основе отрывочных заметок, которые он делал с середины двадцатых годов. Было там и такое: "1969. В конце 60-х годов фирма "Мелодия" выпустила долгоиграющую пластинку с голосом Ахматовой, читающей свои стихи. Запись ее голоса была сделана, к сожалению, очень поздно, примерно за три года до ее кончины — в 1963 году. Мне, которому приходилось много раз слышать голос Ахматовой — приятный, грудной, а я в первый раз его услышал, когда ей было только
37 лет (в 1926 году. — П. К.), очень тяжело слушать эту пластинку с таким уже старческим, сухим, не ахматовским голосом…"

В мемуаре, названном "В Замоскворечье", Эмма Герштейн вспоминала о чтении Ахматовой в мастерской художника Александра Осмёркина в 1936 году: "Она произносила [стихи] ровным тихим голосом, как бы сообщая. Только в некоторых местах прорывалось исступление, тотчас умеряемое. <…> Поздние магнитофонные записи чтения Ахматовой уже не передают этого впечатления. Голос ее с годами стал ниже и глуше, к тому же магнитофон сам по себе сгущает звук. Главное же в том, что стихи в этих записях текут беспорядочной вереницей, и это нарушает художественный эффект. Сохраняется только строгий ритмический рисунок авторского исполнения".

Мне кажется, что понять чувства и Льва Владимировича, и Эммы Григорьевны — можно и нужно. Это их личные впечатления, которые более чем убедительны.

Однако нам осталось то, что осталось: записи Сергея Бернштейна 1920 года, сделанные на фонограф, и — то, что было записано в последнее десятилетие жизни поэта.

Замечу, что, в отличие от фонографических записей, это "позднее" чтение — совсем не "остатки" голоса, а сам голос — пусть и состарившейся Анны Ахматовой. Катушечные магнитофоны в это время работали настолько неплохо, что, по свидетельству Л. К. Чуковской, сама А. А. говорила (пусть
и полушутливо): "Этот ящик читает гораздо лучше меня". Ну, если, конечно, те, кто воспроизводил эти записи на антикварных ныне "ящиках", не забывали сообщать процессу ту скорость магнитной ленты, с которой они изначально делались. Но не будем отвлекаться на технические тонкости.

"Справедливости ради" все же замечу, что среди собеседников Ахматовой были и те, кто примирял себя с неизбежностью времени. В 1966 году историк литературы Дмитрий Евгеньевич Максимов написал "Письмо Анне Андреевне Ахматовой на тот свет". В этом "Письме…" он говорил о ее непререкаемом присутствии — в продолжающейся после нее жизни: "Я говорю сейчас не о чудотворном вашем искусстве, звучащем всегда, но о том, что мы могли видеть вас чаще, чем видели, — вашу усталую улыбку, руки, слышать ваш голос, низкий, медлительный, который я помню, когда он еще был молодым, легким, крылатым, взлетающим" .


Именно Максимову принадлежит уникальное свидетельство того, как Ахматова однажды слушала собственную аудиозапись. Удивляться этому факту
не приходится; Анна Андреевна, как известно, старалась следить, когда это было возможно, за "следами пребывания". Уж если, как она сама рассказывала, даже в кратковременных зарубежных поездках занималась тем, что без конца "правила чужие диссертации"…

"Не забуду, когда, сидя у нас дома на диване, Анна Андреевна величественно слушала граммофонную запись своего голоса (первую или одну из первых). Голос читал размеренно, на очень ровной интонации, без резких звуковых сдвигов и модуляций. Голос был низкий, густой и торжественный, как будто
эти стихи произносил Данте, на которого Ахматова, как известно, была похожа своим профилем и с поэзией которого была связана глубокой внутренней связью. Мгновенные спуски в этом чтении (оттенок усталости) не нарушали общего впечатления от него. Ахматова сидела прямо, неподвижно,
как изваяние, и слушала музыкальный гул своих стихов с выражением спокойным и царственно снисходительным.

— Ну как, Анна Андреевна, нравится вам это чтение?

— Ничего.

Эту монументальную, мистериальную и единственную в своем роде сцену — Ахматова наедине с эхом своего голоса — я прочно запомнил. Звуковой двойник поэзии Ахматовой, ее поздней сумрачной лирики, и ее пластичный человеческий образ соединились в этом таинственном, неповторимом, величественном диалоге ее с собой: звучащего голоса и поэта, который отвечает ему своим говорящим молчанием…"

Ценители звучащего слова помнят и знают, что голос Анны Ахматовой издавался на виниловых пластинках неоднократно и вполне приличными тиражами. Кстати, в составлении первой такой пластинки (1962) Ахматова принимала непосредственное участие, она включила в нее стихотворения
из цикла "Тайны ремесла".

Одна из ахматовских пластинок, вышедшая в 1968 году, к началу девяностых выдержала восемь изданий.

Во многих домашних фонотеках до сих пор, знаю, хранятся два диска-гиганта — "Анна Ахматова. Стихи и проза" (впервые — 1986) и "Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы" (впервые — 1988). Эти большие белые пластинки, с анненковским графическим портретом на одной и знаменитым рисунком Модильяни на другой, тоже успели переиздаться еще до того, как фирма "Мелодия" окончательно почила в бозе, а на смену винилу пришли лазерные компакт-диски.

Об истории ахматовских записей, о формировании и содержании ахматовского фонда в крупнейшей отечественной коллекции — собрании Государственного Литературного музея рассказано в книгах Льва Шилова "Я слышал по радио голос Толстого…" (1989) и "Голоса, зазвучавшие вновь" (2004).

Иными словами, тех, кто заинтересуется, я и отсылаю к этим изданиям; более обстоятельного представления этой темы — с именами, хроникой, сравнительным анализом сделанного, с привлечением литературных источников и живых свидетельств — пока нет. Кстати, я узнал, что полный текст последней шиловской книги выложен на одном из интернет-сайтов, так что пересказывать наработанное и обобщенное им не стану. Добавлю только,
что чрезвычайно важным и актуальным для отечественной звукоархивистики мне представляется малодоступная научная статья Шилова "Звучащие тексты Анны Ахматовой". Эта работа, как я понимаю, была написана для конференции, прошедшей в Институте мировой литературы Академии наук 15 — 17 июня 1989 года и посвященной столетию Анны Ахматовой.

Перед тем как представить читателю и возможному любителю звучащей литературы два известных мне компакт-диска с авторским чтением Анны Ахматовой, признаюсь: я очень люблю ее голос. Люблю и доверяю ему с того момента, как перевел иглу проигрывателя на виниловую пластинку,
а из колонок зазвучало — для меня и сейчас неизъяснимо завораживающее, заполняющее собою пространство комнаты — торжественное:
"Бывает так: какая-то истома; в ушах не умолкает бой часов…"

Мне и сегодня кажется неслучайным, что первым стихотворением, которое я услышал, было именно "Творчество": о все победившем звуке. Собственных свидетельств об авторском чтении Анны Ахматовой у меня, конечно, нет и быть не может, я родился через месяц после ее смерти. Но издавна читая
ее стихи и книги о ней, общаясь с знавшими ее и все чаще слушая записи (коих в моей коллекции немало), я стал замечать странную вещь: живая Ахматова незаметно вдвинулась в мою жизнь настолько, что с течением времени в присутствии ее голоса мне стало чудиться, словно она наблюдает за мною, читателем-слушателем, из своего бессмертия. Короче говоря, слушать ее "просто так" и даже "с интересом" у меня не получается; представьте себе,
что слышите голос Пушкина или Гёте, — и вы поймете, о чем я. Когда я узнал, что отыскалась звуковая телесъемка [5], помню, разволновался так, словно увижу и услышу ее живую, не отделенную от меня вакуумной телевизионной трубкой. Так и случилось. И хотя лихорадочный голос итальянского репортера порядком перекрывал чтение короткого стихотворения [6], — мне казалось, что именно она без всякого напряжения забивает, покрывает
своей просодией отнюдь не дантовскую, а сицилийскую скороговорку старательного папарацци. Я слышал только ее.

Я об Ахматовой вспомнил сейчас еще и потому, что это единственный поэт Серебряного века, чей голос сохранился, она дожила до 1966 года,
и в последние 10 лет ее жизни было сделано огромное количество аудиозаписей ее авторского чтения на бытовые магнитофоны, это была уже эпоха таких аппаратов, как «Темп», «Днепр», «Яуза». Но дело в том, что голос Анны Ахматовой впервые был записан именно на фоновалик, то есть Бернштейн записал ее в Институте живого слова в 1920 году. И эта запись сохранилась. Мы сегодня ее слушать не будем. Я просто хочу сказать, что это единственная
из великой четверки или шестерки поэтов, чей голос доступен нам, зафиксированный в разные периоды человеческой биографии. У нас есть голос молодой Анны Ахматовой, есть открывшийся недавно голос Ахматовой, разменявшей 50-летний рубеж и очень много записей ее пожилой.
Мне, конечно, очень хотелось бы рассказать вам о том, что интонация авторского чтения, в данном случае поэта, с годами, как это ни удивительно,
не меняется. Но об этом чуть позже.

Вот что пишет Лев Алексеевич в главе, посвященной Анне Ахматовой, в своей книге «Голоса, зазвучавшие вновь»:
«Первый раз авторское чтение Анны Ахматовой было записано Бернштейном в Институте живого слова в Петрограде ранней весной 20-го года.
<…> Ахматовскую манеру чтения профессор Бернштейн, воспользовавшись удачной формулой Георгия Чулкова, определил как стиль скорбного воспоминания, при этом он упоминал, что такой стиль, так же как и цитатонасыщенный ораторский пафос Есенина, театрально-трагический пафос Мандельштама надо признать особенностями декламации этих поэтов в гораздо большей степени, чем свойствами их поэзии».


Юрий Анненков. Из книги «Дневник моих встреч» (Анна Ахматова)
«Петербургские ночи, "Бродячая Собака" - ночной кабачок, расписанный Сергеем Судейкиным и посещаемый преимущественно литературно-художественной богемой. Борису Пронину, основателю "Бродячей Собаки", следовало бы поставить памятник. Объединить в своем подвальчике,
на Михайловской площади, всю молодую русскую литературу и, в особенности, русскую поэзию, в годы, предшествовавшие первой мировой войне, было, конечно, не легко, и это нужно считать огромной заслугой.

Я помню, как Александр Блок, Андрей Белый и Валерий Брюсов, вожди символизма, читали там свою поэзию. Я помню, как впервые выступил там перед
публикой юный Георгий Иванов; как Николай Евреинов читал и мимировал свои сценические миниатюры; как Велимир Хлебников мычащим голосом провозглашал "заумное"... Николай Гумилев, Владимир Маяковский, Георгий Адамович, Осип Мандельштам, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Михаил Кузмин, Константин Олимпов, Игорь Северянин, Сергей Есенин, Федор Сологуб, Василий Каменский, даже - Маринетти, даже Эмиль Верхарн...

Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей "незавитой челкой", прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полудвижений
и полужестов, - читала, почти напевая, свои ранние стихи. Я не помню никого другого, кто владел бы таким умением и такой музыкальной тонкостью чтения, какими располагала Ахматова. Пожалуй - Владимир Маяковский. Но если чтение Ахматовой, полное затушеванной напевности ее тихого голоса, было чтением "под сурдинку"…»

Интерпретируй
В воспоминаниях об Анне Ахматовой Горнунг писал: «Я никогда регулярно не вел дневников — и по условиям той жизни,
и из-за постоянной нехватки времени. Но в виде исключения, встречаясь и дружа с такими известными поэтами,
как Анна Ахматова и Борис Пастернак, я всегда записывал даты и прямую речь».
Лев Горнунг
Фрагмент из Воспоминаний Льва Горнунга. «Встреча за встречей»
Литературное обозрение. – 1989. – № 5. С. 67–77
8. III. 1926.

Сегодня утром мне на работу в ГАХН (Гос. академия художественных наук) позвонил Борис Пастернак. Он сказал, что в Москву приехала Анна Ахматова, что он виделся с ней, говорил обо мне и что Ахматова хочет повидаться со мной и просит меня зайти к ней завтра. Пастернак сообщил мне, что Ахматова остановилась в служебной комнате своего бывшего мужа, искусствоведа Владимира Казимировича Шилейко, который сейчас временно выехал
в Ленинград. Борис Леонидович объяснил мне, что я найду Анну Андреевну в бывшем морозовском особняке (на Пречистенке, 21), где помещается госмузей "Новой западной живописи".

Сердце мое так и билось от волнения при мысли, что я в первый раз увижу Ахматову, живую, овеянную тенью Гумилева. Я мечтал и надеялся увидеть
ее в Петрограде, а т теперь произойдет здесь, в Москве. До сих пор мы бы знакомы заочно, я написал несколько писем Анне Андреевне и получил
от нее ответ через Павла Лукницкого.

9. III. 1926.

Сегодня с утра я был свободен, вышел раньше времени. Было прохладное солнечное утро. Идти к Ахматовой бы еще рано, и я зашел в сквер около Храма Христа Спасителя, сел на скамейку так, чтобы мне были видны городские часы у Пречистенских ворот. Время шло медленно, и наконец без десяти двенадцать я отправился в дорогу. Я вошел в подъезд музея. В темном коридоре мне указали на высокую белую дверь. Я постучался и на голос вошел
в комнату. В глубине у окна, около маленького столика, освещенная весенним солнцем сидела Ахматова. Мы поздоровались, я присел на стул против нее. Дух у меня захватило. Анна Андреевна с первого слова была очень приветлива, говорила со мной так, как будто мы уже давно знакомы.
Как–то многозначительно она сообщила мне, что в этот раз приехала в Москву, чтобы привезти собаку Шилейко, которая находилась временно у нее.
Я не спускал глаз с Ахматовой, видел ее знакомые по портретам черты и ее знаменитую челку. Она была еще очень молода, и я сразу подумал, что рисунок Юрия Анненкова совершенно не передает ее внешности и очень старит. У нее был приятный грудной голос. Одета она была очень просто, на ней была светлая кофточка и темная юбка.

Какая–то женщина из служащих музея вошла с пачкой папирос и сказала, что она не успела купить чаю и хлеба. Я вызвался сбегать в магазин,
и Анна Андреевна согласилась. Когда она встала, я увидел, что она очень высокого роста. Потом разговаривали, с самого начала, конечно, о Гумилеве,
о его поэтическом наследии. Анна Андреевна сказала, что принимает участие в сборе его рукописей, которые после его гибели разлетелись по всему Петрограду. В этой работе ей очень много помог Павел Николаевич Лукницкий, в Москве же она надеется на мою помощь. Она сказала, что в Москву переехали художники Кардовские, которые хорошо знали Гумилева с давних времен. Анна Андреевна обещала меня познакомить с ними и просила записать их воспоминания. Она расспрашивала меня, что мне удалось собрать из гумилевских материалов. Я сказал, что у меня есть почти все его книги, что я разыскал много стихотворений в ранней редакции, разбросанных по разным журналам и газетам. Сказал, что у меня есть авторская рукопись новеллы "Скрипка Страдивариуса", полученная через Г. Г. Шпета от владельца издательства "Скорпион" С. А. Полякова.

Когда Анна Андреевна узнала, что у меня есть фрагмент неизданной китайской поэмы "Два сна", то выяснилось, как раз этой части поэмы у нее не хватает, и очень обрадовалась.

Этот день останется навсегда в моей памяти светлым праздником – я в первый раз виделся с Анной Ахматовой.



■Поэт Лев Горнунг занимался собиранием материалов, связанных с биографией и творчеством Николая Гумилева. Он составил подробную библиографию гумилевских публикаций в сборниках и периодических изданиях.